Викинги и их отношение к прошлому
Викинги сохраняли, использовали и преобразовывали предметы, которым могло быть до пятисот лет, и под конец викингского периода снова принялись строить погребальные памятники, вдохновлённые формами, не применявшимися веками. Такое обращение с прошлым, по мнению исследователей, могло служить не только демонстрации богатства и власти, как это часто интерпретируют археологи, но и вносить вклад в построение идентичности, чувства принадлежности и общности.
Такую интерпретацию выдвинула Джули Лунд, профессор археологии в Университете Осло и автор книги Time and temporality in the Viking Age, опираясь на изучение захоронений, кладов и предметов из разных районов Скандинавии. Лунд ставит под сомнение одну из традиционных трактовок находок викингской эпохи: крупные курганы, изысканное оружие и дорогие украшения часто рассматривают прежде всего как индикаторы социального статуса и власти их владельцев. «Слишком упрощённо утверждать, что они использовали прошлое исключительно ради власти или манипуляции», — предупреждает Лунд. — «Мы видим очень разные способы обращения с прошлым в разных социальных группах».
Учёные изучали следы викингов в различных частях Скандинавии, сосредоточив внимание, в частности, на большом некрополе Хунн в фюльке Эстфолл и на солидном кладе Хоэн в Бускеруде, оба — в Норвегии. «Открывание могил и обнаружение сокровищ викингской эпохи позволяет понять, как эти люди соотнеслись со своим прошлым», — объясняет Лунд. — «Автоматическая интерпретация того, что обладатель самого богатого погребального инвентаря был и самой могущественной фигурой, рискует чрезмерно упрощать картину. На самом деле мы не можем этого знать».
Не только вопрос социального статуса
Некоторые находки демонстрируют поведение, труднообъяснимое только через экономическую ценность предметов. По мнению Лунд, есть группа женщин, связанна с сохранением артефактов не на одну-две, а на периоды, доходившие до пяти столетий. Один из ярких примеров — клад Хоэн. В нём обнаружено римское гемма — резная драгоценная каменная пластина с изображением, происхождение которой восходит к IV веку. Этот предмет прошёл через мир Рима, затем через королевства франкских каролингов и в конце концов оказался в Норвегии X века. В том же контексте найдена трилоповая фибула, изначально происходящая из Франции; она не была изначально украшением, а принадлежала ножнам меча. «Скорее всего, это были дары союза, преподносимые лицам на вершине социальной иерархии», — объясняет Лунд. Однако, попав в Скандинавию, элемент ножен был модифицирован: к нему добавили штифт, и он стал женским украшением. Предметы не просто хранились в первозданном виде — за века они могли менять функцию и приобретать новые смыслы.
«Они могли бы переплавить их. Это было бы легко. Но именно эти предметы они решили сохранить», — замечает Лунд. Их значимость, следовательно, могла зависеть не исключительно от ценности материала. Чтобы объяснить феномен, археолог приводит параллель с тем, как современные семьи наделяют смыслом наследуемые вещи: при разделе имущества дорогие картины могут оставаться на стенах, а наследники спорят из‑за мелкой домашней вещицы, связанной с семейными традициями. «Мы, конечно, очень осознаём некоторые способы, которыми используем прошлое, но существует и множество отношений с прошлым, о которых мы не задумываемся», — добавляет она.
Другой признак — так называемые каменные корабли, погребальные монументы, где крупные камни размещены так, чтобы очертить силуэт судна. Такая форма была известна в бронзовом веке и в эпоху великого переселения народов. В конце викингской эпохи, спустя сотни лет, она появляется вновь. «Они начинают снова их сооружать. Но они гиперболизированы: их сделали даже больше, чем были викингские корабли», — отмечает Лунд. В этом случае речь шла не о материальном сохранении единичного древнего предмета, а о намеренном возрождении формы из далёкого прошлого: «Прошлое снова используется буквально, как в случае с римской геммой, но также как отсылка к прошлому». Ограничение этих памятников чисто демонстративной интерпретацией как проявления власти, по мнению Лунд, остаётся без ответа на фундаментальный вопрос: почему такая отсылка к далёкой эпохе имела смысл для тех, кто её реализовывал?
«Корабль словно готов отплыть. Мы не можем спросить их почему, но можем получить представление о том, как они видели мир и как они воспринимали самих себя». Лунд проводит параллель между этим механизмом и современным применением викингского образа для построения коллективной принадлежности. Во время чемпионатов мира по футболу, напоминает она, норвежские болельщики на трибунах использовали хореографию, вдохновлённую гребцами викингов. «Гребля на чемпионате мира не о власти; она о идентичности, самопонимании и общности. Эффекты обращения к прошлому в эпоху викингов могли быть похожи на современные. Вероятно, это тоже способствовало сплочению и включению», — утверждает археолог. «Мы многое узнали о викингской эпохе, но по‑прежнему склонны возвращаться к тем же моделям социальной организации».
